Давно это было.

Когда в нашем родном краю люди жили надежно и радостно.

В самой глубине России, на высоком берегу полноводной синей реки стоял большой красивый дом. С белыми стенами, высокими колоннами и светлыми окнами.

И двери его всегда были открыты для добрых друзей.

А к дверям сквозь большой душистый сад вела тенистая аллея, где по обе стороны стояли скульптуры тончайшей работы.

Весной в том саду распускались прекрасные розы. А осенью тихо сиял он златом и пурпуром.

И жил в том доме мальчик Егорка с батюшкой и матушкой. И любил Егорка своих родителей так, что и не высказать самыми красивыми словами!

Матушка в кружевном платье варила в саду варенье вишневое да клубничное или вышивала по шелку серебром и золотом. А батюшка в мундире со светлыми пуговицами сидел на балконе в кресле-качалке, читал газеты и толстые книги в кожаных переплетах и писал книгу о подвигах русских воинов, потому что был Егоркин батюшка боевой генерал.

Вышел он в отставку по тяжелому ранению, что получил на японской войне. И потому не смог пойти бить германцев, напавших тогда на нашу Родину.

Вечерами семья собиралась на просторном балконе, где пили чай, искусно приготовленный добрейшей Егоркиной няней Лукерией, с ватрушками, любовно испеченными кухаркой Гликерией. И уж души-то Лукерия с Гликерией не чаяли ни в Егорке, ни в батюшке его, ни в матушке. Как и конюх Гаврила, кучер Иван, кузнец Прокофий да и весь работящий народ, живший по-соседству.

А по воскресеньям отправлялись все православные в храм, стоять службу и получать благословение отца Кирилла - доброго священника.

Любил Егорка играть с крестьянскими детьми.

То в бабки. А то в салки. А то отправятся в ближний лес за рыжиками. А то - к железной дороге, глядеть на поезда, спешащие в дальние края. Поезда гудели, тормозили перед стальным мостом через широкую реку, и слышно было, как в зеленых вагонах плачут и поют, а в желтых и синих наоборот - тишина.

А порой грохотал к западу воинский состав. И махали из теплушек удалые солдаты в зеленых гимнастерках да красных погонах. А на платформах стояли легкие пушки да тяжелые гаубицы.

Стучали колеса, звучали обрывки песни, тревожно свистал паровоз...

- Фрица бить поехали! - говорил Егоркин приятель Афоня. - Мой батя три года его бьет, скоро совсем разобьет. И настанет счастливая мирная жизнь.

- Эй!, - кричали ребята солдатам, - Смотрите, возвращайтесь с победой!

И верилось Егорке: скоро уж настанет победа. И вернется домой братец Андрюша - офицер-подпоручик.

А когда помолясь ложился Егорка спать, матушка пела ему колыбельную песню, а батюшка, бывало, рассказывал о сраженьях и походах.

- А за что, батюшка, у тебя ордена и медали? -спрашивал, бывало, Егорка.

- За верную службу Его Величеству, Государю Императору. - отвечал батюшка, - И ты, Егорка, дорогой мой сын, когда вырастешь, тоже станешь служить верой и правдой Богу, Царю и Отечеству - матушке России. И знаю: не посрамишь ни моей славы, ни своей чести, ни в трудах, ни в боях.

Так говорил батюшка, целовал Егорку и уходил, тихо прикрыв за собою дверь.

А Егорка еще долго шептал: Не посрамлю, ни славы, ни чести. Клянусь.

Так и текла их жизнь в добре и достойной скромности.

Только вдруг стал замечать Егорка: что-то вокруг не так.

Отчего это все красней становятся закаты? Отчего все туманней рассветы? Что так тревожится матушка? Почему запах роз и жасмина сменился запахом пепелища? И зачем все чаще выходит батюшка на балкон и подолгу смотрит за реку, в дальнюю даль... А то сидит у камина, точит свою верную шашку, да чистит меткий наган.

С чего такое беспокойство?

Не поймет Егорка.

Как-то в один из вечеров, кода синее небо окрасил уж особенно кровавый закат, подошел Егорка к отцу, что стоял на балконе, вглядываясь в даль и спросил:

- Что случилось, батюшка? Отчего ты так редко теперь говоришь о боях и походах? Отчего так часто глядишь за реку? Отчего так не добры в эту осень закаты? Отчего тянет гарью из-за леса? Отчего все гуще набегают черные тучи? Отчего все чаще грохочут громы - да без дождя?

И что ты все чистишь свой меткий наган? Неужто одолевают нас проклятые германцы?

- Нет, сынок. Не германцы.

Уже совсем было разгромили мы злого врага. И совсем было повернулось к нам лицом военное счастье, как ударила в спину подлая измена.

Объявились на Руси проклятые большевики. Замутили разум работникам в Петрограде. Сбили с толку и взбунтовали простых людей. И принудили Государя Императора отречся от престола. Навлекли позор на родную нашу страну! На всех нас...

- А что, эти большевики? Они неужто так сильны? Неужто так их много?

- Самих их не много. Но они сильны. Сильны хитростью, коварством и шпионством. Оттого и горько мне, что кучка негодных людей сбила с верного пути доверчивый наш народ.

То не закаты кровавы. То отблески пожаров усадеб и посевов.

То не тучи наползают из-за леса. То дымы от вражьих костров.

То не гром среди ясного дня. То пушки бьют. Да не германские - большевицкие.

То не туман за рекой. То марево от копыт да телег вражьего войска...

- У них что же - и войско есть? - дивится Егорка.

- Да. То войско - матросы, дезертиры, чекисты, мадьяры да китайцы. И зовется оно - "Красная армия". И названо так потому, что у каждого там на руках кровь честных русских людей. И флаг над собой они подняли красный. И красен тот флаг потому, что пропитан насквозь русскою кровью! Идут они по земле железным шагом, неся ей погибель и разорение.

- Да неужто они и к нам придут?

- Потому-то и томит меня тяжкая дума. Потому и чищу я свой меткий наган и точу верную шашку, что жду и сюда незваных гостей. И еще оттого страдаем мы все: и матушка, и няня Лукерия, и кухарка Гликерия, и ловкий Гаврила, и верный Иван, и сильный Прокофий и батюшка Кирилл, и все добрые люди... оттого страдаем мы, что не знаем, что сталось с Государем Императором, Государыней Императрицей и их семьей.

Ну, Егорка, идем. Темнеет. Гляди: вон видны в дали зарева пожаров, вон слышна орудийная канонада. Пора мне точить мою верную шашку. Не иначе предстоит ей лихая работа. Видно, брат, предстоит нам скорая разлука.

- Батюшка... - прошептал Егорка. И захотелось ему заплакать. Но не заплакал Егорка.

И совсем было собрались они идти в комнаты, как услыхали цокот копыт и лошадиное ржание. Глядь - несется по аллее меж чудесных скульптур одинокий всадник. Слетел у дома с коня, да и к дверям!

Поспешили батюшка с Егоркой на крыльцо, а тут и матушка, и все домашние... Глядят - да это их сын Андрюша - Егоркин старший брат - офицер-подпоручик.

Мундир на нем пыльный. Фуражка заломлена. Кокарда рассечена. Пуговицы темны. Губы белы. Лишь горит на груди серебряный Георгиевский крест, а на золотой погон каплет горький пот да соленая кровь.

Ввели Андрюшу в гостиную, усадили в кресла у камина, забинтовали горючую рану, дали горькой водки. Открыл он глаза, и как увидал отца, встал по стойке смирно, отдал честь: "Ваше превосходительство!.." Но не устоял на ногах, сел и горько заплакал.

- Здравствуй, Андрей, - молвил тут батюшка как бы в замешательстве, - что с тобою? Неужто бежал ты с германского фронта? Неужто изменил присяге? Ведь рана твоя не столь тяжела, чтоб служить извинением такому проступку! Нет! Не верю! Не хочу верить!

Тут побледнела матушка. Охнули домашние.

А Егорка только губу закусил. Не до крови. Но до боли.

Тяжело вздохнул Андрюша. Достал батистовый платок. Вытер злые слезы. И ответил с горечью.

- Нет, отец, не изменил я присяге. Насмерть бился я с германцами и заслужил в бою справедливую награду. Да только в последнее время пришлось мне сражаться не с иноземцами, а с бандитами-большевиками.

И плачу я не от раны, а от боли душевной. Ибо в жестоких боях стрелял да рубил я своих же русских людей, проливающих ныне без меры кровь соотечественников! И рану я принял от них же.

А к вам примчался сообщить тяжкую весть. Узнал я: убит в заточении Государь Император и вся его семья. Замучены злодеями-большевиками.

Есть и другая новость: и на нас идут безбожники-коммунисты.

Помрачнело тут, просветлевшее было, чело отца. Крестясь ушли в комнаты матушка и домашние.

И молвил тогда батюшка.

- Что ж. Всегда, когда приходила на Русь кровавая невзгода, мужчины нашего рода грудью вставали на защиту. Так было в прошлые века, будет так и сейчас.

- Да, отец! - Андрюша встал, выпрямился, взялся за шашку.

- Да, батюшка! - сказал Егорка, подавшись вперед.

- Господин подпоручик! Далеко ли противник?

- Близко, ваше превосходительство. Уже горят деревни, посевы да храмы в соседних уездах. Уже рыдают окрест обесчещенные и ограбленные извергами вдовы и сироты. Наступает красная орда. И давно бы уже погибла Россия, если б не стояли на пути у злодеев доблестные отряды добровольческой Белой Гвардии.

- А много ли в Белой Гвардии штыков и сабель?

- Мало, ваше превосходительство. И хоть каждый из нас стоит десятка лютых совдепов, лезет на нас несметная сила мадьяр да матросов. А за ними идут дезертиры, чекисты, латыши да китайцы. А ведут их большевики-комиссары. Никто из них не знает ни пощады, ни человечности. Их пушки бьют день и ночь. Их пулеметы строчат от зари до зари.

Без счета истребляем мы нечистую силу. Да только там где у нас один патрон, там у них сто, где у нас десяток снарядов, там у них тысяча. Косят белых героев каленая сталь да черный свинец. Многие мои товарищи - господа офицеры - уж сложили голову на поле боя.

- Вижу, сын мой, ваше благородие. Вижу, что с честью исполняют свой долг господа офицеры. Решено. Немедля велю седлать коня. Сей же час отправляюсь на фронт!

Гаврила! Седлай Воронка!

Надел батюшка на мундир золотые генеральские погоны. Прицепил к поясу шашку да наган.

Матушка вынесла ордена и медали, каковые он немедля прикрепил на положенные места.

Надел фуражку. Белые перчатки.

- Прощай, свет мой. Господь милостив. Береги себя и Егорушку.

- Прощайте. - только и смогла молвить матушка, крестя мужа и сына. - Прощайте, любимые.

- Батюшка! Андрюша! Возьмите меня с собой защищать родимый дом! - воскликнул Егорка.

Крепко обнял батюшка Егорку. Отстранил. Положил руку на плечо:

- Помни о чести и славе. Ежели суждено мне погибнуть, знаю: последняя моя мысль будет о тебе. Ибо некому более защищать Россию. И коли придет твое время - верю - не посрамишь память отца и брата.

- Прощай, братец. - сказал Андрюша. - Вот - держи на память. Я взял его в бою у австрийского драгуна.

И протянул Егорке черный блестящий браунинг и горсть патронов.

- Ну, с Богом! - сказал батюшка. И звеня шпорами и оружием отец и сын направились прочь из дома - биться с комиссарской заразой.

- Помоги вам Христос! Благословляю!.. - прошептала матушка. И опустилась в кресло. А Егорка встал подле, желая утешить ее, но увидел, что глаза матушки сухи а лицо спокойно и понял Егорка, что должен быть сильным и стойким, не смотря ни на что.

Вышли они вместе на высокое крыльцо и только и видели, как пыль летит из-под копыт отважных всадников, скачущих навстречу судьбе.

Улегшись спать Егорка спрятал браунинг под подушку. Не спалось ему. Все представлялось, как бьется с хамами белое воинство. Все тревожно было за батюшку и Андрюшу. Не от того ли, что в окно ясно виделись сполохи пожарищ, слышались выстрелы орудий и пулеметов.

А на другой день подъехал к дому белый фургон с красным крестом. Вошла сестра милосердия ангельской красоты. Представилась матушке графиней Державиной и передала ей записку от батюшки.

Матушка прочла листок и лицо ее просветлело.

- Мой супруг просит приютить раненых белых героев! Давайте же их скорее сюда! В комнаты! У нас эти мученики найдут и пищу, и кров, и уход!

Так в Егоркином доме разместился лазарет. Матушка, сестра милосердия, Лукерия и Гликерия день и ночь ухаживали за ранеными. А они все прибывали и прибывали.

Как-то под вечер стоял Егорка у окна, глядя на совсем уж нестерпимо кровавую вечернюю зорю, как услышал, зовет его кто-то.

- Пить! Пить! - просил смертельно израненный усатый штабс-капитан.

Мальчик дал ему ковш ключевой студеной воды.

- Благодарю вас, юноша, - со стоном сказал офицер.

- А что, ваше высокоблагородие, - спросил Егорка, - Хороши ли дела на фронте?

- Плохи дела, молодой человек. Валит отовюду краснозвездная сволочь. И день бьемся. И ночь бьемся. Ни отдыха нет. Ни передышки. Пули - тучами. Бомбы - дождем. Конница - ураганом. Из последних сил стоят отважные добровольцы!

А в это самое время в десяти верстах от родного дома на стальном мосту через широкую реку насмерть бились в красном кольце отец генерал, брат Андрюша и другие господа офицеры - малая горстка. Каждый был ранен. Ни единого не осталось у них патрона. Но ни один не утратил ни воли, ни храбрости. Сплотились они вокруг пробитого пулями трехцветного знамени, защищая его своей грудью. И у каждого на груди горели ордена и медали.

Со всех сторон наседают красные. Совсем уже близко скалятся безобразные щербатые рты. Злым огнем горят звериные очи. Вот уже рядом зазубренные сабли. Без остановки плюют огнем черные комиссарские маузеры.