См. также: А.Межиров Страница автора: стихи, статьи. СТИХИЯ: крупнейший архив русской поэзии

Что наша жизнь?

Алла Хлебникова

Прошло почти семь лет после моей последней встречи с большим поэтом и великим игроком Александром Межировым. "Я давно,- рассказывал он,- живу в каком-то странном ощущении, как будто уже не житель этой страны... Вот как будто кровлю унесло и стены рухнули, нет приюта... Но я не уеду, нет, вы же понимаете, что я просто не могу уехать?!" Я промолчала, осознав, что решение им уже принято. А это значило, что внутренняя борьба, длившаяся всю его жизнь, всю судьбу, завершилась: игрок победил поэта, и Александр Петрович Межиров пошел ва-банк.

"Дом из карт, крапленных поперек..."

...Осень 1973 года была ясная и сухая. Над переделкинскими дачами витал запах сжигаемой старой ботвы и сухой травы. Какое удовольствие я получала тогда от этой деревенской возни в обществе любимого поэта, восхищенная его щедрым приглашением пожить здесь, у него, отдохнуть от столичной суеты. Розовая пелена почтения еще не спала с моих глаз, и я с возмущением отказывалась верить в слухи о его гениальной лживости и в то, что "у нас" существует целая сеть подпольных игорных домов, целый тайный мир запретных страстей и азарта. И еще, что передо мной - одна из самых популярных фигур этого мира...

Я читала написанные Межировым стихи: "Великий игрок - это вовсе не тот, кто умеет шары заколачивать в лузы, а мудрец и провидец, почти что пророк, с ним, во время удара, беседуют музы". И не задумывалась: а уж не личный ли опыт?

Впрочем, в первые же минуты, когда он знакомил нас, гостей, с дачей, А.П. продемонстрировал свою великолепную бильярдную, которой был отдан второй этаж. На его лице даже мелькнуло что-то, похожее на гордость, когда он рассказывал: "Знаете, этот стол - последний из сделанных великим мастером прошлого века. Мастер специализировался исключительно на бильярдных столах. Вот и тут особая порода дерева, специальное сукно... Второго такого вы во всей Москве не сыщете!" И добавил нечто, сочтенное мною за шутку: "Вот вы через неделю уедете, а здесь состоится адская вещь - подпольный всесоюзный чемпионат по бильярду. Какие люди приедут, какие игроки!.."

Один из них приехал значительно раньше, как раз в то утро, когда мы жгли ботву. Появление серого такси разрушило умиление рассветной тишиной. Взглянув на шедшего к дому человека с чеканным восточным лицом, Межиров заинтересованно хмыкнул: "С чего бы это Ашоту сюда приезжать так рано?" И не спеша пошел навстречу. Они перекинулись буквально несколькими словами, и утренний визитер, развернувшись, двинулся назад, к такси.

Александр Петрович вернулся к костру, чему-то улыбаясь. Постоял, глядя на золу, и бесстрастно поинтересовался: "Интересно, зарежут его или нет?" И сам же ответил: "Выкрутится как-нибудь..." Перехватив мой изумленный взгляд, наконец счел нужным пояснить: "Видите ли, Ашот - лучший в Союзе бильярдист, настоящий гений бильярда! Но и с ним иногда случается - проиграл вчера шестьдесят тысяч, нужно отдавать, иначе убьют. А у него, говорит, как раз нет денег. Приезжал просить взаймы, я, разумеется, не дал..."

С того дня я пыталась понять, кто же на самом деле этот человек, способный в равной мере и на пронзительную любовь, как та, что выражена в сотнях его поэтических строк, и на холодное равнодушие, и на жестокость даже к самому себе. Нет, зря обиделся на него когда-то Евтушенко, сочтя, что свою знаменитую поэму "Alter ego" (второе Я) Межиров написал о нем, о их с Евгением Александровичем запутанных отношениях:

	"На одной руке уже имея
	Два разэкзотических кольца,
	Ты уже идешь, уже наглея,
	но пока еще не до конца.
	В пику монпарнасским летописцам,
	Ты живешь, осуществляя план
	Рыночным, холодным любопытством
	к людям, книгам, сплетням и делам..."

И сейчас уверена: он писал о себе...

Ведь сказал же о нем один из друзей: "Саша - большой поэт. А мог бы стать великим, если б не игра. Вечная игра со всем и во все. А в итоге - жизнь, проигранная наполовину..."

Но в те годы на проигравшего он не походил и далеко еще было до переселения на Брайтон-Бич. То, что Межирову было плохо, виделось лишь в моменты, когда две страсти - к поэзии и игре - доходили до апогея своей борьбы. В такие минуты он становился почти непереносим в общении.

Однажды, в Москве, выйдя из дому, я шарахнулась от неожиданности: возле подъезда резко, с визгом затормозили знакомые белые "Жигули". Не здороваясь, Межиров распахнул дверцу, бросил: "Садитесь!" От растерянности я даже не спросила, куда мы едем.

Вдруг, ни слова не говоря, он бросил мне на колени толстенную пачку денег: "Вот, возьмите! Я знаю, вам не хватает, а мне они не нужны. У меня сегодня настроение паршивое, я их за час спущу..." Обалдев от этого жеста, я автоматически скинула деньги вниз, а он рассердился по-настоящему: "Да поймите вы, я их вчера за десять минут в карты выиграл! Не нужны они мне, для меня это ерунда, мелочь, понимаете? Ну, отдадите после, когда-нибудь, если уж вам так неймется..."

Собрав деньги, я молча положила их на заднее сиденье. Он вроде бы не заметил этого, но в глазах вдруг вспыхнула темная искорка и, развернув машину, он помчался к центру. "Я вас сейчас в один игорный дом отвезу, будете мне помогать. Это несложно, пофланируете немного между столами, ненароком заглядывая в карты моего партнера, будете мне изредка "сигналить", я покажу, как ... Кучу денег выиграем! Не вздумайте сопротивляться, если кто-нибудь из мужчин окажет вам особого рода внимание, там это не принято, а я вмешиваться не могу..."

И понаслаждавшись с минуту моим испугом, снисходительно взглянул на часы: "Впрочем, ехать сейчас нет смысла, еще рано... А жаль!"

Придя наконец в себя, я чуть ли не на полной скорости начала открывать дверцу машины. Тормознув, мой литературный кумир дождался, когда я выгружусь, и, рванув с места, исчез за ближайшим углом. А около полуночи раздался телефонный звонок, и проникновенный голос поэта спросил, верно ли, что я многие его стихи знаю наизусть? Могу ли я прочесть прямо сейчас, разбуженная среди ночи, первое, что придет на ум?

Я начала читать: "Одиночество гонит меня..." "Нет-нет,- перебил Межиров. - Вы, пожалуйста, прочтите, если можно, что-нибудь другое. Я вам дарил сборник, там на 282 странице... Прочтите и выучите, это нетрудно!.." И положил трубку.

Я вылезла из постели и взяла с полки книжку "Времена", нашла нужную страницу и прочла:

	"Два мятежа пируют в жилах,
	свободой упиваясь всласть,
	и никакая власть не в силах
	утихомирить эту страсть.
	Какая в этом кровь повинна,
	какой из них предъявят счет?
	Из двух любая половина
	Тебе покоя не дает".

Мне кажется, сейчас этот человек стал мне понятнее, чем в годы частого общения и странной, прерывистой дружбы. Страсть к игре, прорывавшаяся изредка, порой в уродливых, издевательских формах, постоянно грызла его изнутри, требуя почти извращенного удовлетворения... Но вот, выйдя из советского подполья, азарт перестал быть столь опасным, как в годы существования втайне, во тьме. Перестал накладывать жестокий отпечаток на души людей, как накладывает его все запретно-криминальное, даже если на самом деле запретное - невинно, а криминал существует лишь в воображении государства... Межиров в этом смысле был, возможно, самой дорогой добычей подпольного азарта, и самой болезненной потерей для литературы последних лет той эпохи.

"В-вы знаете,- почти шептал он в нашем последнем разговоре,- я по своей узкой профессии - историк русской экономики. Это очень осложняет мне сегодня жизнь... Мы рушимся со всей дикостью нецивилизованной страны. Уповать можно только на Вышние Силы. Но я не могу уехать, вы-то это понимаете!.."

Ему действительно было страшно от того, что история посягнула не только на его образ двойной жизни, но на сам образ Межирова как человека, как поэта... Стало "можно все, чего нельзя". А он жил, бравируя тайной, принципиально не зарабатывая денег стихами - только игрой! Значит, игра, страсть и азарт, раздирая изнутри, давали ему немыслимую по тем временам для поэта свободу. Свободу писать только по вдохновению, никогда - на заказ или ради публикаций.

И вдруг все рухнуло, его эпоха растаяла, как дым. Он, не знавший материальной нужды, ощущал себя более нищим и обворованным, чем пенсионер, потерявший на первой волне инфляции все сбережения.

Говоря: "Вы же понимаете, что я просто не могу уехать?!" - он не лгал, но солгал потом: "Я не прощаюсь с вами, потому что уезжаю ненадолго, в гости к дочери в Рино... Вы знаете Рино? Это такой городок, куда все американцы ездят разводиться...

Представляете, Зоя - такая умница, кандидат наук,- живет там на то, что учит какого-то миллионера говорить по-русски...

Поразительно! Я поеду, посмотрю... И непременно вернусь, очень скоро вернусь. Не огорчайтесь!"

Он, разумеется, не вернулся. Вернулись другие - дававшие клятву, что покидают нас навсегда. Один из них на мой вопрос о Межирове безразлично пожал плечами:

"Саша? Жив-здоров и верен себе: ходит по Брайтон-Бич с картами в руках и прекрасно зарабатывает, обыгрывая простаков..." И, заметив мое потрясение, спохватился: "Да не волнуйся, все у него на самом деле о’кей!

Живет в Манхэттене, в прекрасной дорогой квартире, а Брайтон-Бич - это так, для развлечения. Он же игрок, профессиональный игрок, иначе просто не может. Помнишь, есть у него такие строчки: "Я построил дом, но не из бревен, а из карт, крапленных поперек"? Вот и живет по писаному..."

Я хотела как-то возразить, но не сумела. Да и надо ли? Разве возражение мое что-либо изменит?..

Источник: Поле Чудес.